(НЕ)ГЕРОИЧЕСКИЙ НИГИЛИЗМ Э. ЮНГЕРА

http://www.rossia3.ru/politics/foreign/grifony

Специфика негативной позиции может быть представлена наглядно. Если мы изобразим иерархию в виде некоей пирамиды, то абсолютную цель (лежащую вне иерархии), мыслимую с «гностических» позиций, мы соотнесём не с вершиной пирамиды, но скорее с пустым бескачественным пространством (не-пространством) за её пределами.

Достижение абсолютной цели понимается здесь как выход за границу мира и уподобляется побегу из тюрьмы. Соответственно, весь порядок мира с его системами ориентаций отрицается как тюремный режим, как логика пытки, способ развёртывания неприемлемого. Сознание «гностика» предпринимает обречённую на неудачу попытку целиком внеположить себе иерархию. На практике это реализуется в виде сопротивления диктату и опрокидывания систем ориентаций.

Перспектива преодоления мира как порядка тягостной неясности отношения к Абсолюту в сознании «гностика» ассоциируется в первую очередь с высвобождением из-под гнёта материального существования. Для негативиста справедливо положение: «если где-то в мире есть изъян, если мы вообще имеем понятие о страдании, зле и неправильности, то всё мироздание целиком – зло». Далее, Принцип, понимаемый «гностиком» прежде всего как принцип проявления, признаётся источником зла и представляется как «место» его максимальной концентрации. Так что Принцип и Абсолют в негативистской картине мира оказываются разведены. Отсюда – характерное для «гностических» концепций раздвоение Бога на «подлинного» и «злого» и тяготение к богоборческому, в пределе – сатанинскому пафосу в порядке отталкивания от господствующих систем ориентаций. То, что можно квалифицировать как положительный идеал в рамках негативной интерпретации, «находится» максимально «вне», максимально «за». Это – абсолютное Иное, которое никак не связано с миром. На уровне личного переживания данное представление является предельной проекцией идеи надёжного убежища и в то же время максимального раскрепощения.

Курьёз негативного подхода заключается в том, что каждый раз, отталкиваясь от положения об абсолютной трансцендентности цели, «гностик» вынужден всё же выдвигать некий метод. Но всякий метод с неизбежностью предполагает систему ориентаций, и не может быть дан без того, чтобы утвердилась некая альтернативная иерархия. Однако альтернативная иерархия – это всё та же самая иерархия «на самом деле», поскольку единственной «реальной» альтернативой иерархии является только её отсутствие. Опрокидывая верх и низ, «гностик» опрокидывает лишь этику, неизбежно пародирует иерархию. Принцип же ориентации верх-низ остаётся незыблемым.

Вопрос о власти и оппозиции решается в рамках негативного подхода следующим образом: понятие о власти нагружается представлением о гнетущих ограничениях, накладываемых на субъекта. Власть – это, как правило и в первую очередь, чужая власть, распространяющаяся на нас. Субъект власти находится на вершине пирамиды. Он – начальник тюрьмы, «злой демиург». «Гностик» не испытывает желания занять место субъекта власти, ему чужд характер получаемого демиургом удовлетворения, он разоблачает роковой изъян власти: она невозможна без своей обратной стороны – подчинения. Власть всегда распространяется на что-то, делая это нечто своим заложником. Власть реализуется в форме подавления произвола. Тем самым она утверждает двойственность. «Гностик» отказывает субъекту власти в главном качестве Абсолюта – совершенной самодостаточности. В ситуации мира, рассматриваемой с позиции отрицания, субъект раздвоен на палача и жертву. По одну сторону, «снаружи» он наслаждается безграничным контролем и упивается страданиями жертвы. С другой стороны, «внутри» и «под» он вынужденно компенсирует это наслаждение, претерпевая эти же самые муки в пассивном залоге, в качестве жертвы. Убийство демиурга с неизбежностью предполагается в перспективе освобождения, что соответствует «гностическому» пафосу преступления. Устранение палача «автоматически» повлечёт исчезновение жертвы в качестве таковой, то есть – совершенное раскрепощение. Таким образом, взаимопереходящие мотивы убийства и самоубийства, разрушения и саморазрушения составляют основу переживаний «гностика». 

В перспективе уничтожающего освобождения не имеет смысла говорить о власти. «Гностик» - принципиальный, «хронический» оппозиционер. Этому соответствует характерная для сознания негативиста нерасчленённость мотивов победы и поражения. «Гностик» жаждет полной и окончательной победы над миром. Но: победа не приемлема, так как, во-первых, ассоциируется с властью, во-вторых, может быть достигнута только в результате некоей практики, подразумевающей наличие метода; отсюда – невозможность реализации и, по сути, принципиальная недостижимость абсолютной цели.

Теоретически в рамках той же траектории сознания возможен тип «гностического» мазохиста. В этом случае будет иметь место расчёт на то, что жертва исчезнет в качестве таковой в результате гибели под натиском репрессивной атаки демиурга.

Фундаментальной проблемой сознания является проблема соотнесения Принципа и проявления. Парадокс состоит в том, что абсолютный Принцип, справедливо мыслимый нами как нечто совершенно самодостаточное, в силу самой этой самодостаточности не состоит с миром-проявлением вообще ни в каких отношениях.

Мы отдаём себе отчёт в том, что сказанное справедливо в некотором смысле, и что этим сказано не всё. При том, что данное соображение не является некорректным, проблема сознания этим соображением отнюдь не исчерпывается, напротив, неприятно обостряется. Отношение к Принципу составляет проблему мира. Мир пребывает в постоянном выяснении отношений с Принципом. Озабоченность этими отношениями составляет основу имманентных процессов. Вообще всякая проблема есть своего рода выражение одной этой проблемы. Мир – это проблема прежде всего остального, мир «сделан» из своих как будто безответных притязаний в отношении Абсолюта. Усилие в направлении выяснения отношений с Принципом составляет специфику существования как такового.

Выражением или, лучше сказать, внутримирным следом этого является иерархия как базовый принцип мироздания. Об иерархии можно сказать, что она есть нечто вроде формулировки загадки о том, какая из составляющих двойственной пары какое отношение имеет к сокровенной природе двойственности и перспективе её преодоления. А отношение это, по-видимому, различно.

Итак, иерархия – это глобальная данность, то, каким образом проблема сформулирована для нас. Глобальность данности означает, что мы никак не можем абстрагироваться от неё. Она – иерархия – не есть нечто нам внеположенное. Вернее, будучи и тем, что нам внеположено, она так же составляет тот порядок, в котором нечто внеполагается нам. Иерархия всегда подразумевает включённость, либо – как вариант включённости – противопоставление.

Полагаемая абсолютная цель как итог выяснения отношений мира с Принципом, очевидно, лежит (всецело) вне иерархии. В то же время вопрос об отношении к иерархии вообще, реализуемом в виде отношения к её конкретным формам, иными словами, вопрос о позиционировании - встаёт перед нами на каждом шагу пути к абсолютной цели. «В идеале» отношение к иерархии должно быть «трезвым», «холодным», морально разгруженным. Однако идеал этот, как правило, не достигается. Вместо этого мы имеем две основные и, как нам представляется, не совместимые между собой позиции, занимаемые сознанием. Позиции эти взаимно противопоставлены, обозначить их можно как утвердительную (позитивную или условно «манифестационистскую») и отрицательную (негативную или условно «гностическую»).

   Крайслер, гремя доспехами, маршировал по улице, и все реагировали на это в своей душе как-нибудь по-своему. Тут машина с размаху сшибла Крайслера, и он полетел кубарем по асфальту, гремя на чём свет стоит. Водитель выходит из машины и спрашивает его: ты чего? Да вот, видите ли – отвечает Крайслер, запинаясь от шока – я человек не простой, а особенный. Всеразличные обстоятельства жизни… - нет – лучше не так – я инвалид – вот с чего надо начать, но инвалидность моя невидимая, неконкретная, а такая, что мне в жизни гораздо тяжелее приходится, чем, сколько я могу судить, остальным, но каким-то очевидным изъяном это не объясняется – многие даже думают, что я просто лодырь и бессовестный, но я вам клянусь, что это не так, просто с каждым движением, шагом, поступком мне приходится иметь дело с каким-то колоссальным непонятным сопротивлением, которого остальные, по-видимому, не ощущают. Тут объяснения может быть два – и оба они – скажу, забегая вперёд – по-своему несостоятельны. Первое – что я невротик, и меня как-то в детстве мама перекалечила, так что я теперь ступить боюсь, второе – что я мученик и как-то особо отмечен, и может быть даже призван, но к чему – конечно ещё не знаю. Второе объяснение мне нравится больше – оно как бы меня ободряет и рассеивает тягостный туман вины, который по временам надо мной сгущается, но, как я уже сказал, оно меня тоже вполне удовлетворить не может. Раньше я представлял себе смелых и сильных людей, которые с миром, так сказать на ты – моряков, полярников, воров, земледельцев и думал – вот у них всё правильно – в высшей степени достойно и без пафоса. У меня же – всё наоборот – претензии много, а коленки дрожат. Вот я и решил свой недуг, свою инвалидность материализовать, овеществить в виде неких вериг. В этих латах двигаться нелегко, зато всё как бы на свои места встаёт.

-А что ж ты под мою машину-то попал?

Видите ли – я человек весьма одарённый, но тоже весьма неконкретно, ни в каком занятии я до сих пор себя не нашёл, всё мне что-то кажется лишним. В художестве – краски эти – перевазюкаешься весь, да ещё и сноровка особая требуется – учиться надо, то же и балет и карате и музыка. Ремесленничество не по мне. И я думаю – как-нибудь жизнь меня сама выведет в нужное русло, поставит на должное место. Думаю, только довериться нужно жизни как следует. И до того я в этой идее только что утвердился – теперь-то я уж вижу, что такой максимализм – это тоже тупик – что решил вообще от себя отказаться и всецело в руки жизни перейти. Вот зажмурил глаза и стал шагать наугад – а тут вы очень кстати.

-Ну а если б я тебя насмерть зашиб?

В том-то и дело. Видите ли, я допускаю вариант, что на самом деле никакого высокого неузнанного предназначения для меня не предусмотрено, и я, так сказать, одноразовый, неприкаянный, стопроцентно провальный. Тогда – думал я – жизнь меня убьёт – и туда мне и дорога, потому что жить так просто невыносимо – оно конечно можно было б и так пожить – просто так – но уж больно тошно мне жить-то, тяжело и запросто так, без смысла – я решил, что не стоит.

-Ну, так всё-таки ты жив.

Да – жив – и не знаю, право, что теперь и думать. Вобщем-то эта формула с отдачей в руки жизни – она натянутая. Ведь может жизнь и не подумает действовать по этой схеме – это всё до боли запутано. Всё это отчаянно очень, страшно и непролазно. Хоть ты тресни – не отвечает жизнь на мои домогательства – или отвечает, но я не понимаю – разницы особой тут я не усматриваю. Эффекта – ноль всё равно.  

-Послушай-ка, что я тебе скажу – сказал водитель и сказал Крайслеру кое-что очень важное и внушительное

Однажды Один Человек решил замутить что-нибудь в высшей степени беспонтовое во всех отношениях, но, не успев однако даже ничего еще в этом направлении предпринять, сообразил, что если и может что-нибудь эдакое возыметь место, то это и будет только самое это – самый этот его замут насчет того, чтобы что-нибудь эдакое беспонтовое замутить, потому как ничем это предприятие никогда и ни под каким видом увенчаться совершенно не может, ибо, если и замутится у него что-то такое, что окажется беспонтовее всех прочих и остальных возможных замутов, то все же не будет оно беспонтовым во всех решительно отношениях, потому как великий понт его заключается заранее в том, что замут этот – победитель этой замысловатой непобедимой викторины. А коль скоро самый статус победителя оказывается в нашем случае необоримым препятствием к тому, чтобы назваться победителем такой замысловатой викторины (или то есть наоборот), то и оказывается, что викторина эта – непобедимая. Сообразив все это, Один Человек воскликнул ВОТ ЭТО ДА – то есть весь этот расклад – это мощная вообще тема. И человек замирает и немеет, глядя в эту воронку, и трепещет и внимает зову космических антигуманных токов. Короче говоря, все это сильно впечатляет. То есть весьма и весьма понтовая это тема. Умеючи, ею иной раз можно так понтануться, что иной человек твоим будет навек и век тебе в рот смотреть будет. И вот записал Один Человек сию притчу и записал к ней афористичное резюме – что-то вроде «Из стремления к тому, чтобы ничего не получилось – ничего не получится» или «Практика безуспешности никогда не увенчается успехом» или как-то еще хлестче и понтовее. И эти все его изречения – а он их стал втирать всем – каждому встречному – так он сильно сам с этой темы протащился – были отпечатаны и запечатлены и оттеснены золотым теснением в книге мудрости человеческой, так как рано или поздно он наткнулся на издателя и продюсера и популяризатора и мецената и знатока и ценителя и радетеля. И возложили ему на голову венки и показали по телевизору. А сам он уж и не знал, что и думать, потому как все с ним произошедшее мало того, что – непонятно – то ли шло совсем вразрез и наоборот, смотря по его изначальному замыслу, то ли как раз поэтому и было тем что надо – он вообще уже не мог уяснить, чего он сам добивается и что вообще понтово, а что – нет. А вот насколько понтово это его такое положение – это уж Одному Богу известно.